Только для чтения

Воробьев всегда был на вторых ролях, а все считали его стукачом. Но он таким не был! Во всяком случае таковым себя не считал. Просто был не в меру болтлив, причем с теми людьми, в руках которых находлась власть: воспитательница Марина Васильевна из подготовительной группы детсада, классная руководительница Ирина Сергеевна или завуч старших классов Эльвира Георгиевна…

А чтобы закладывать кого-то или ябедничать специально - такого Воробьев, ну, никогда!

Из-за неправильного впечатления, которое Воробьев производил на окружающих его товарищей, друзей у него так и не появилось. Но честно пытался завоевывать доверие окружающих, но получалось обратное… Про него говорили нехорошее.

Поэтому картина мира в понимании Воробьева сформировалась следующая. Есть два полюса - весь мир и он, Воробьев. И эти два полюса настолько далеки друг от друга, что никогда не сблизятся, как впрочем и земные полюса…

Но жить это не мешало (если не брать в расчет того, что обзавестись семьей к неполным тридцати годам так и не удалось), и даже способствовало одно время карьерному росту Воробьева. Да вот только нашелся и на Воробьева свой Воробьев - который в разговоре с начальством что-то такое ляпнул, что Воробьева (нашего Воробьева, который был всегда на вторых ролях, и которого считали стукачом) уволили.

И теперь Воробьев (наш который) был временно безработным, но не на грани. За время успешной карьеры ему удалось скопить немного средств и преобрести почти новый автомобиль. ВАЗ-2106 с объемом двигателя 1600 см?, слегка тонированными стеклами. Вот эта-то “шестерка” теперь (и наверное, всегда, не считая родителей, которых Воробьев сознательно забывал) была единственным членом семьи Воробьева, эта “шестерка” была для него кормилицей, приносящей доход.

Воробьев целыми днями “бомбил” на улицах родной столицы. На жизнь (не роскошную, конечно) вполне хватало. А иногда оставалось и на то, чтобы купить себе женщину где-нибудь на Ярославском шоссе. А что делать? Лучше отдать деньги, считал Воробьев, чтобы тебя любили, чем мучиться нелюбовью близкой женщины.

Ночами Воробьеву ничего не снилось - ведь жизнь его была пуста, а сны, как всем известно, - это отражение жизни. Но это его не волновало, потому сны Воробьев считал совершенно незначительной вещью. Его больше волновало количество приезжих в город - ведь это был его доход.

Вот таким человеком был Воробьев, сидящий за рулем “шестерки”, которая ехала сейчас в правом ряду Щелковского шоссев сторону центра в поисках пассажиров.

Я вернулся в Москву с новыми идеями, наполеоновскими планами, которые собирался воплотить в жизнь. Мне нужны были единомышленники, и я стал их искать. В Сети.

Галя всегда была скромной девочкой, она никогда ни с кем не спорила, она всегда оставалась в тени. Может быть именно поэтому я ее не замечал. Но в то лето все изменилось. Мы закончили десятый класс и отправились в поход. Байдарки, палатки, рюкзаки, песни у костра…

Одним таким вечром на очередной из стоянок я и обратил внимание на Галю, она подпевала Ваське Кривошееву, который владел гитарой и сердцами уже бывших одноклассниц. В него были влюблены все, даже Данька Волошин. А вот Галя, наверное, нет.

Я смотрел на нее через огонь костра, а она глядела куда-то вниз. Но как-то резко подняла на меня взгляд, видимо почувствовав, что я на нее гляжу. И опять опустила взгляд, только петь перестала.

- Кто-нибудь знает “Школьный вальс”? - спросила Лида Тарасова.

- Из “Розыгрыша”? - переспросила Катя Малафеева, у нее была привычка все переспрашивать и повторять по два раза. - Из “Розыгрыша”?

- Я знаю, - сказал я.

- Ты ж никогда на гитаре не играл, все говорил, что не умеешь… - начали со всех сторон на меня набрасываться, но гитару все же передали.

Я начал петь “Школьный вальс”, а все стали представлять меня Димой Харатьяном. Вспоминать последний звонок, банты, цветы, слезы и портвейн в парке. И тихонечко так подпевать.

…Потом все разбрелись по палаткам и по кустам (да, у нас было несколько влюбленных романтиков, которые любили смотреть на звезды). А Галя все сидела у потохающего огня, и я предложил ей прогуляться. Она как-то сразу согласилась. Гулять мы пошли к реке.

Вода блестела свой чернотой. За рекой чернел лес, высокое черное небо было все в белых точках. Галя присела и потрогала воду.

- Теплая, может быть искупаемся?

- У меня плавки в палатке, - мне очень хотелось купаться, но бежать до лагеря было нереально - мы отошли на порядочное расстояние, я начал проклинать себя за то, что не одел эти дурацкие плавки…

- А мы так, голышом, - сказала Галя, глядя на меня в упор. Вот такого от нее я не ожидал. Она смотрела на меня и ждала.

- А давай, - улыбнулся я, и начал стягивать олимпийку. И Галя тоже стала раздеваться.

Она первая вошла в воду, а я смотрел на ее спину и чувствовал, как во мне просыпается желание. Я не раз уже думал о том, каким будет мой первый раз - представлял себе свечи, как в книгах… А выходило все иначе.

Ее кожа была бархатной, волосы пахли ромашкой, а губы… Плеск воды, ее руки на моей шее, ее бедра…

Утро наступило, когда она поцеловала меня у своей палатки, где похрапывала Лида Тарасова. Вокруг опускался туман, и я шел к своей палатке и был счастлив.

Поспать мне тогда так и не удалось.

« Previous Page — Next Page »