Альбомы с фотографиями открывались довольно редко, поэтому и пылились на самой верхней полке стеллажа. После переезда в эту студию, он не так часто туда заглядывал.
Запах красок, растворителя и свежих холстов, кисти в банках, скелеты рам на полу, повернутые к стенам законченные работы. Они никогда не увидят музеев, никогда их не похвалят ценители прекрасного. А все потому, что он считал это недоделками.
Постоянный поиск. Поиск чего-то неизвестного, но в целом это поиск подсознательный, без какой-то определенной цели. На протяжении многих лет, еще со школьной скамьи, когда он стоял на карнизе четвертого этажа своей школы. Он медленно шел из одного окна в другое - риск благородное дело, нет, обычная глупость.
Потом “строгановка”, академический отпуск, армия и снова. Но после демюеля он не пошел в “строгановку”, он пошел работать на завод, токарем, стал делать то, чему научился в армии. И как-то все вдруг надоело, то есть оно воообще не нравилось, но тут еще и надоело.
И тогда он купил красок, купил кисти и холст, сколотил подрамник и стал писать. Это было ужасно и отправилось на помойку. Каждые выходные он вспоминал занятия в институте, как ему говорили, что его мазки должны быть уверенее. Икаждое воскресенье его движения становились все более легкими и спонтанными. Так ему нравилось.
Спустя время он взял в руки фотоаппарат. Сначала получалось неуклюже: пятна света и теней не хотели складываться в рисунок. Постепенно ему удалось приручить громоздкий “Зенит”. И тогда он стал отпечатывать карточки с аллеями, лицами случайных прохожих, скучные витрины, вагоны бесконечных товарняков, мосты, церкви и небо.
Все любовно складывалось в альбомы. Никому не показывалось. Некоторые снимки служили ему основой для картин, которые потом ставил лицом к стене.
- Когда ты будешь выставляться? - спрашивал кто-нибудь.
- После смерти, - отвечал он. Кто-нибудь удивленно вскидывал брови, но молчал.
Это не было эпатажем, просто пресекало любые разговоры на тему выставок и шедевральности его работ. А ему это и нужно было - чтобы не было пустых разговоров.
Затворник, домосед, бирюк… Он называл себя по-разному, но всегда в точку.
- Ты не работаешь? - спрашивали его иногда.
- Работаю, - отвечал он всегда. И добавлял: - Над собой.
К нему можно было попасть домой, но он не любил гостей. Были знакомые, куда без них, друзьями он назвать никого не решался, жены не было, но были любовницы. Они не понимали в живописи, им нравились вспышки. Снимков набралось не один альбом, а они просили еще и еще. А его постоянный поиск порождал на снимках разнообразие грудей, животов, ягодиц.
- На что ты живешь? - интересовались у него.
- У меня богатые любовницы. - По его словам нельзя было понять шутит он или говорит всерьез.
Он снимал комнатку в подвале дома, где жил, но та уже не могла вместить все его неудачи, женщин и краски. И тогда он решил переехать.
- Откуда у тебя деньги на эти хоромы? - удивился кто-то на новоселье.
- От верблюда, - ответил он, и кому-то сразу столо ясно, что деньги могли и вправду быть от верблюда. Этой картины что-то не было видно.
Теперь места было много, он стал терять свои вещи, кровать, женщин и сон. Иногда он мог заблудиться реди своих работ в поисках вдохновения.
Иногда поиски вдохновения приводили его к стеллажу, где на верхней полке пылились альбомы с фотографиями. Он открывал первый попавшийся и рассматривал снимки, и воспоминания приходили к нему в гости…
женщины краски поиск